It was a winter morning when the Tangerine King rolled into my room. He was perfectly round and had a golden crown on his head. Otherwise I wouldn’t have recognized him. I didn’t know the reason for his visit; he had probably grown tired of his narrow plastic box, or fed up with his servants. I wasn’t expecting such an important guest, and as soon as I detected the scent of plantation—the sweat of thousands of hands colored with an orange hint of inspiration—I rushed to the kitchen to make some tea. At the very least one may seem hospitable by proffering a cup of tea. Even if you are running out of sugar, as I was.

Ah, but the winter morning chosen by the Tangerine King for his visit was not quite a winter morning. It was freezing—but just imagine a day breaking, and then petrifying, and lasting, let's say, till next winter. It was on such a strange morning, with a dim sun that warms only the melancholy, and a fading glimmer of light behind windows, and the contentment of waking, hidden beneath warm blankets, reluctant to rise, that I felt a suspicious look upon me, from the height of . . . a tangerine bush.

The King wheeled pompously into the kitchen behind me. The way he moved was most original: he turned somersaults in such a virtuoso manner that his crown remained unmoved, and then he jumped into an old armchair. I didn’t mind, but the chair—it was displeased, and squirmed.

Our guest distinguished himself with his great weight and fickle temperament.

“Would you like some tea?” I offered courteously.

“Arrrrrrrrr!”—a reproving roar in response. 

“It’s my fault, your Majesty. I wasn’t expecting your visit.”

I prefer to look into the eyes of my interlocutor; otherwise no straight or sincere talk is possible. But the Tangerine King had neither eyes nor face. I was disappointed. No glint in the eye, or movement of eyelashes, no depth. I started, and then smiled foolishly. The Tangerine King hissed. He must be in pain, I thought. Several sunshiny drops loudly hit the floor, proving me right.

“Do you need help?” I asked anxiously.

“Pshhhh!” my orange guest answered fearsomely.

“I’m sure you can manage on your own . . .” I said, simply.

But I couldn’t help thinking—“where is that hissing coming from?”

The Tangerine King turned sad. Somewhere inside he may have been speaking, but his rich, pulpy exterior distorted his mellow voice and only sobs of discontent could be heard. A life like that must be hard, with no one to understand you. So I decided to cheer him up.

O, a tangerine in the mouth . . . I began to sing.

“Ahhhh!” my friend roared—I dare call him “friend.” (At first you are strangers, then you smile at each other, talk about pigs and whistles, and then, there it is, you are friends. At least this is what it’s like in childhood, as I recall.)

“My sincere apologies. That was stupid of me. As a matter of fact I wanted to talk about the secret of the universe. Say, an Orange Anchorite strolling along a paved viaduct when the high sun burns his aquamarine eyes; or the rose-hued intervener, Winter in a kaolin shell, plying the river in an old whaleboat.”

I stopped.

“Zuuuuuuuuuu!” The Tangerine King squealed like an infant.

“I’m happy to continue, of course. Well, nothing circulates faster in our veins than the Juice of Life. No doubt in the riddle of this magical substance lies the answer to the universal secret. Myrmidons of tangerine fields and orange greenhouses do not lie.”

“Clip-clip!” the King happily agreed.

How pleasant to have such a majestic caller agree with you. I felt the corners of my mouth begin to burn.  Sun-filled drops continued to fall on the floor, getting louder and louder. The Tangerine King was losing the Juice of Life. As was I. It sprayed out of my mouth leaving wet, fiery traces on my cheeks and lips.

“I should sew up my mouth,” I said aloud.

“It’ll burst through some other place,” the Tangerine King answered inside me.

“How, then, should I be?”

One: don’t be a fool! Two: sleep in the sun. Three: forget what I’ve said. Four: think simply. Five: return to the plantation. Six: feel the warmth of strangers’ hands. Seven: thread, and a word of encouragement. Eight: the divine flesh. Nine: wear the crown.

O, Tangerine in the mouth

A wild column of laughter.

The winter morning continued on in the empty plastic boxes from which we’d sometime flown, dripping our Juice of Life. The Tangerine King didn’t take a sip of his tea. He rolled out of my house in his ingenious way, leaving it empty once more. The wound bled and burned, as before. And the dim sun shone down for all the melancholy fruit scattered about the world. 

© Konstantin Kondratenko. By arrangement with the author. Translation © 2012 by Semyon Akhrameev. All rights reserved.

Как-то зимним утром ко мне закатился Мандариновый Король. Он был гениально круглым и с золотой короной наверху. Иначе я бы не узнал кто это. Не знаю с чем был связан его приход, скорее всего, он просто устал лежать в тесном пластмассовом ящике или ему наскучили подданные. Я не ожидал прибытия столь важного гостя и как только почувствовал запах плантации – пот нескольких тысяч рук, окрашенный в оранжевое вдохновение—ринулся на кухню ставить чайник. Худо-бедно всегда можно показать себя гостеприимным хозяином подав чашечку горячего чая. Даже если нет сахара. Как в моем случае.

Ах, да, зимнее утро, которое выбрал Мандариновый Король для визита, было не совсем зимним утром. Утро было замерзшим, вот представьте—настало зимнее утро, застыло и продолжается очень длительное время. До следующей зимы, допустим. Вот в такое странное утро с тусклым солнцем, которое греет только меланхоликов, вяло вспыхивающими огнями в окнах, и радостью пробуждения, которая спряталась под теплыми одеялами и стесняется выскочить наружу, я почувствовал на себе презрительный взгляд, брошенный с высот . . . мандаринового кустарника.

Король вальяжно прокатился на кухню за мной, - передвигался он тоже гениально: кувыркался через себя так виртуозно, что корона все время оставалась над ним,- и беспечно запрыгнул в старое кресло. Я не обиделся. Обиделось кресло. Оно передёрнулось. Гость отличался большим весом и неусидчивым темпераментом.

—Не хотите ли, чаю? – учтиво предложил я.

—Хррррррррррррр! – с упрёком рявкнул Король.

—Виноват. Не ожидал, что вы зайдёте. Сейчас, сейчас.

Не люблю, когда не видно глаз собеседника. Без этого не получится искреннего и откровенного разговора. У Мандаринового Короля не было глаз и вообще черт лица не было. Я расстроился. Нет при таком общении блеска, взмаха ресниц, глубины. Меня передёрнуло, после чего я дурашливо улыбнулся. Мандариновый Король зашипел. Я подумал, что ему больно. В подтверждение моих мыслей на пол громко упали несколько солнечных капель.
—Вам помочь? – с беспокойством спросил я.

—Бшшшшшшшш! – грозно ответил мой оранжевый гость.

—Я не сомневаюсь, что Вы самостоятельно справитесь. Просто спросил.

В голове возник вопрос: «А откуда Мандариновый Король шипит?». Стало грустно. Где-то там, внутри, он разговаривает, но богатая мякотная амуниция искажает бархатный голос и на свет вылетают лишь всхлипы недовольства. Тяжело так жить. Никем непонятым. И я решил развеселить Мандаринового Короля.

—Мандарин мне в рот! – пропел я.

—Ашшшшшшшш! – взревел мой друг (осмелюсь его так назвать). Сначала пред тобой незнакомец, потом вы улыбаетесь друг другу, говорите о всякой белиберде, а потом вы – друзья. В детстве так и происходит. Я помню.

—Покорно извиняюсь. Дурканул. На самом деле я хотел поговорить о секрете мироздания. Будь то Оранжевый Анахорет, бредущий по каменному виадуку, когда солнце стоит высоко и лучи его обжигают аквамарины глаз, или же Румяный Интервент Зимы, облаченный в каолиновый панцирь, плывущий вниз по реке на ветхом вельботе…

Я остановился.

—Зууууууууууууууууу! – как маленький ребенок заверещал Мандариновый Король.

—С радостью продолжу, конечно. Так вот, ни что не циркулирует быстрее, чем Сок Жизни в наших венах. В таинстве этого волшебного вещества, наверное, и заключается главный секрет. Клевреты мандариновых полей и апельсиновых теплиц не дадут соврать.

—Сцок, сцок! – радостно подтвердил мою мысль Король.
Как приятно, когда с тобой соглашаются такие величественные визитёры. Я почувствовал жжение на уголках губ. Солнечные капли продолжали падать на пол, громче и громче. Мандариновый Король терял свой Сок Жизни. И я терял. Он вылетал через мой рот, оставляя мокрые огненные следы на щеках и губах.

—Нужно зашить себе рот – вслух произнёс я.

—Все равно попрёт из другого места—ответил во мне Мандариновый Король.

—Как тогда быть?

—Раз: Перестать быть дураком. Два: Уснуть под солнцем. Три: Забыть о том, что я сказал. Четыре: мыслить проще. Пять: вернуться на плантации. Шесть: ощутить тепло чужих рук. Семь: нитки и доброе слово. Восемь: божественная мякоть. Девять: одевай корону.

—Мандарин мне в рот!

Дикий столп хохота.

Зимнее утро продолжалось в пустых пластмассовых ящиках, из которых мы вылезли когда-то, брызгая Соком Жизни. Мандариновый Король не выпил свой чай, и гениально перекатываясь, оставил дом пустым. Рана по-прежнему кровоточила и обжигала. Тусклое солнце светило для меланхоличных фруктов, разбросанных по всему миру.




Konstantin KondratenkoKonstantin Kondratenko

Konstantin Sergeevich Kondratenko was born in Frunze (currently Bishkek), the capital of the Kyrgyz Republic.  He is a qualified organizational psychologist.  He is a founder and active member of the local literary group Kovcheg ("the ark"). Kovcheg promotes a culture of  reading in the Kyrgyz Republic, organizes literary activities, and assists in cooperation between groups of writers in Kyrgyzstan. It also helps develop relationships with foreign literary groups. Kondratenko was one of the originators of the Gildiya creative team, whose sphere of interests includes songwriting and singing, literary evenings, and flash mobs.

Translated from RussianRussian by Semyon AkhrameevSemyon Akhrameev

Semyon Viktorovich Akhrameev was born in Tokmok, a small provincial town in the north of the Kyrgyz Republic. He graduated from the Kyrgyz-Russian Slavic University as a Linguist and Translator (in English and German). He currently works as a technical translator in the mining industry. Semyon was a founder of two independent rock bands in Kyrgyzstan: High Time Blues and Dragon Head. He is a member of the Kovcheg literature group and Gildiya creative team.